Pastoral economy of Aginsky Buryats in the second half of 19th – beginning of 20th centuries
Table of contents
Share
Metrics
Pastoral economy of Aginsky Buryats in the second half of 19th – beginning of 20th centuries
Annotation
PII
S013038640001571-6-1
DOI
10.31857/S086956870001571-6
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Nikolay Kradin 
Occupation: Acting Director; Scientific Director of the Laboratory
Affiliation:
Institute of History, Archaeology and Ethnology, Far-Eastern Branch RAS
Institute of Mongolian, Buddhist and Tibetan Studies RAS
Address: Russian Federation, Moscow; Ulan-Ude
Edition
Pages
67-76
Abstract

  

Received
11.10.2018
Date of publication
12.10.2018
Number of characters
25707
Number of purchasers
2
Views
357
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

Full text is available to subscribers only
Subscribe right now
Only article
100 RUB / 1.0 SU
Whole issue
880 RUB / 8.0 SU
All issues for 2018
2112 RUB / 30.0 SU
1

Название расположенного в Юго-Восточном Забайкалье Агинского Бурятского автономного округа (площадь 19,6 тыс. кв. км) происходит от бурятского слова «ага», что означает «большая равнина». Так же называется река, которая пересекает округ по линии запад–восток и разбивает его на две ландшафтные зоны: лесостепь (находящийся к северу левый берег) и степь (лежит в южном направлении, между реками Агой и Ононом). С запада и севера округ ограничен Могойтуйским хребтом, с юга и востока – р. Онон. Эти границы и в наше время играют особую роль, однако в более ранние исторические периоды она, вероятно, была более значимой. Климат на данной территории сухой, континентальный. Здесь зимой почти не бывает снега и можно пасти скот круглый год. Поэтому на территории округа с древности было распространено кочевое скотоводство (известно более 300 археологических памятников кочевых культур).

2

Тогда в агинских степях кочевали дунху (культура плиточных могил) и сяньбийцы. В Средние века на этой земле жили шивэйцы (бурхотуйская культура) и отделившиеся от них монголы, а в начале Нового времени – буряты. В 1837 г. агинские буряты были выделены в самостоятельную степную думу[1]. В записке одного из чиновников того времени читаем: «Поведомству Агинской степной думы состоят кочевые и оседлые инородцы, образ жизни их есть кочевой и непостоянный, то есть, не на одном месте; занятие же промышленностью и самый быт их происходят от одного скотоводства» [2].

3

Важнейшим источником по истории традиционного агинского скотоводства являются архивные документы. В настоящей публикации впервые введены в научный оборот материалы из Российского государственного исторического архива (Санкт-Петербург), Государственного архива республики Бурятия (Улан-Удэ), Государственного архива Забайкальского края (Чита), Российского государственного архива Дальнего Востока (Владивосток). Громадный пласт информации о различных сторонах жизни бурят содержится в материалах земской статистики [3].

4

Многие аспекты рассматриваемой проблемы отражены в исследованиях, посвящённых истории как Бурятии в целом, так и агинских бурят в частности [4]. Следует особо отметить книгу Л. Линховоина, хотя и небольшую по объёму, но содержащую ценный фактический материал по теме, а также работы Ж.Ж. Тумунова, в которых охарактеризовано хозяйство агинских бурят дореволюционного периода [5]. Тем не менее обобщающих трудов, где была бы представлена динамика скотоводческой отрасли в хозяйстве агинских бурят, до сих пор нет. В данной статье показаны их традиционное хозяйство и характерные для него изменения в процессе модернизации России конца XIX – начала XX в.

5

Агинские буряты вели преимущественно мобильный образ жизни, и частной собственности на землю у них не было. Поземельные устроительные работы в волости не проводились, земли находились в общинной собственности. Существовало свободное пользование пастбищами по праву «первозахвата» [6] в пределах той или иной административно-территориальной группы (булуков), а сенокосные угодья находились в общинной собственности и делились на пайки «по числу душ и разряду казённых и общественных сборов» [7]. Даже накануне революции 1917 г. отношение «инородцев» к земле юридически определялось как «неразделённое владение» [8].

6

Агинцы передвигались со своими стадами по тучным долинам Онона и Аги: «Главное хозяйство инородцев Агинской волости составляет чистое скотоводство [99,25%] и обработка продуктов скотоводства, хлебопашеством в связи со скотоводством занимается незначительная часть населения [0,75%], этому способствует неплодородность почвы, малое выпадение снегов, преобладание высоких степей, каменистых, дресвяных и солончаковых и удалённость от вод и лесов» [9]. Состав стада был классическим для проживавших в евразийских степях номадов (кочевников). Они разводили пять основных видов животных (по-бурятски «табан хушуу мал» или «скот пяти видов») – лошадей, овец, коз, верблюдов и крупный рогатый скот [10].

7

Отсутствие юридически зафиксированного права собственности на землю не означает, что у бурят не было выработанных многолетней практикой маршрутов перекочёвок, закреплённых традицией летних и зимних пастбищ. Согласно материалам комиссии А.Н. Куломзина «при каждой перемене своей стойбы, бурят ставит свою юрту на известном, так же раз и навсегда определённом месте, которое если и меняется, то очень редко» [11].

8

Конфликты по поводу использования земель в основном возникали не между бурятскими родами, а между бурятами и русскими крестьянами, бурятами и казаками [12]. Это была типичная проблема для аграрных и индустриальных государств, стремившихся установить контроль над свободолюбивыми кочевниками, приписать их к тому или иному административному подразделению. Однако они кочевали там, где считали нужным, нередко нарушая государственную границу и отходя в монгольские степи.

9

Буряты предпочитали устраивать летники поближе к источникам водопоя, тогда как зимние пастбища выбирали в местах покосов, по возможности защищённых от ветров, а также там, где оставалось много ветоши. По разным данным, «стойбы» агинские буряты меняли от 4 до 12 раз в год [13], причём большинство их даже в первой половине ХХ в. перекочёвывали с зимников на летники и обратно [14].

10

Есть географические варианты смены пастбищ. В степной части округа к югу от р. Аги буряты устраивали летники поблизости от многочисленных озёр и озёрных западин, где они поили скот. К тому же пологие склоны озёрных западин нередко «питают» ключевые воды, вследствие чего здесь более сочные травы. Лесостепная часть, северная от реки, зимой несколько теплее, чем степная, поэтому буряты перед наступлением холодов перекочёвывали со стадами в северную половину Агинских степей. Они располагали свои зимники в лесной предгорной части Могойтуйского и Борщновочного хребтов [15]. При этом прослеживалась важная тенденция: чаще кочевали и использовали большее количество пастбищных территорий наиболее богатые скотоводы. Это связано с тем, что, во-первых, они имели огромное поголовье животных, для выпаса которых требовалось немалое количество ресурсов; во-вторых, в стадах богатых скотовладельцев был значительный процент лошадей и верблюдов, что обеспечивало высокую скорость кочевания животных; в-третьих, знатные номады обладали особым общественным статусом и могли авторитетом или силой отчуждать в собственное пользование лучшие участки пастбищ. «Сколько именно раз в течение года кочевник переменяет своё местопребывание вместе со своим скотом, зависит от большей или меньшей степени его богатства или, что то же самое, от числа голов его скота, - сообщается в “Материалах комиссии Куломзина”. - Кочевник, имеющий небольшое количество скота, меняет своё местопребывание всего только два раза в год; он имеет только летник (“засулан”) и зимник (“угульджен”); более богатый имеет уже четыре места кочёвок – к двум указанным у него прибавляется ещё весенник (“намурждан”) и осенник (“хабурджен”); наконец, самые богатые из кочевых инородцев меняют место стойбы своего скота до 10–12 раз, причём, кроме того, имеют все четыре указанные вида стойбищ» [16].

11

В архивных материалах иногда встречаются сведения о конкретных маршрутах передвижений тех или иных групп номадов, местах распространения их зимних и летних пастбищ. Например, Бодангутский род (28 юрт) кочевал зимой по рекам Тутенхуй и Булук в максимальном радиусе 120 вёрст, а другой род – Шарайский (22 юрты) – зимовал по р. Киле и берегам озера Саганнур в радиусе 80 вёрст [17].

12

Структура стада у агинских бурят оставалась классической, характерной для кочевников-скотоводов Евразийских степей (см. табл. 1). Для Агинского ведомства было характерно преобладание мелкого рогатого скота (особенно овец – 50% всего поголовья), количество крупного рогатого скота и лошадей было одинаковым (примерно по 20%).

13

На рубеже XIX–XX вв. «среднестатистическое» бурятское хозяйство (в зависимости от степени мобильности) обладало стадом, состоявшим из 4–8 лошадей (13–15%), 10–16 голов крупного рогатого скота (25–30%) и 20–40 овец (около 60%). Однако вопреки распространённым утверждениям, что агинские буряты имели очень много животных, число богатых скотовладельцев у них оказывалось невелико. Так, в начале XX в. лишь 9,3% хозяйств имели более 10 лошадей, 1,8% – более 100 и всего 0,3% – свыше 300 лошадей. Доля хозяйств, владевших большим числом других видов животных, тоже весьма мала. Только в 4% хозяйств насчитывалось более 300 овец и в 2% – более 500. Лишь в 1,31% хозяйств имелось более 100 голов крупного рогатого скота и всего в 0,01% их количество достигало 300 [18]. Следовательно, к богатым может быть отнесено не более 2% хозяйств. В то же время скотоводы имели такое число животных, которое позволяло им выживать; примерно 20,7% хозяйств было вынуждено искать дополнительные источники существования, из них 2,9% имело только какой-либо один вид животных, а 5,7% скота вообще не имело (интересно, что в конце XIX в. бесскотных хозяйств насчитывалось не более 0,5%) [19].

14

Таблица 1. Количество скота в Агинской волости (1841–1915)

Год Лошади Рогатый скот Овцы Козы Верблюды Свиньи Буйволы Всего
1841 21 138 18 641 47 135 6 911 1 535     95 360
1842 23 021 20 955 54 132 7 633 1 603     107 344
1844 26 035 22 978 74 244 10 065 2 166     135 798
1845 26 814 25 167 66 843 10 929 2 020     131 773
1847 25 311 26 095 66 219 7 001 1 941     126 567
1848 24 871 26 366 55 654 7 263 1 653     115 807
1849 27 317 28 177 64 684 10 060 1 993     132 231
1850 19 009 15 485 41 441 6 217 1 524     83 676
1851 13 082 19 730 47 503 8 344 1 679     90 338
1852 24 663 21 005 50 824 8 296 1 606     106 394
1854 21 941 19 359 40 105 8 186 1 759     91 350
1872 48 731 64 035 178 248 24 742 11 720 38 45 327 559
1875 49 075 64 440 178 912 24 994 11 750 25 63 329 259
1877 57 144 65 873 181 616 26 765 11 759 45 65 343 267
1878 75 426 120 262 231 886 32 126 4 324 23 165 464 212
1879 71 225 104 861 230 460 55 107 5 950 55 55 467713
1882 63 975 74 348 166 730 22 470 4 150 34 71 331778
1883 62 170 69 085 186 605 28 241 4 757 45 35 350 938
1893 81 584 109 160 203 680 42 257 4 921 34 14 441 650
1894 83 762 151 625 292 278 77 522 5 812 73   611 072
1899 86 133 58 282 19 765 24 563 5 666 40   194 449
1900 90 313 56 725 221 545 31 756 6 048 15   406 402
1901 96 026 62 661 208 168 20 839 2 741 46   390 481
1902 96026 62 661 208 168 20 839 2 741 46   390 481
1903 102 639 61 353 237 987 33 425 6 346 58   441 808
1905 32 214 50 555 91 197 14 573 2 385 14   190 938
1906 25 769 43 185 75 973 21 616 1 062     167 605
1907 27 300 55 079 118 214 35 100 1 136 35 10 236 874
1908 30 577 66 774 113 532 35 100 2 515 28   248 526
1909 30 494 66 659 88 494 17 134 2 543 30   205 354
1911 28 421 79 235 67 254 16 247 2 945 45   194 147
1915 26 049 70 144 68 186 13 225 2 547 60   180 211
15

Составлено по: ГА РБ, ф. 129, оп. 1, д. 42, л. 7 об.–8; д. 129, л. 1–2; д. 217, л. 2–3; д. 250, л. 1 об.–2, д. 253, л. 49–49 об.; д. 322, л. 47; д. 372, л. 1–2, 5; д. 462, л. 37 об.; д. 484, л. 6–7; д. 512, л. 42; д. 561, л. 13–14; д. 590, л. 24; д. 676, л. 1 об.–2; д. 852, л. 3–4; д. 1930, л. 11; д. 2110, л. 7 об.; д. 2286, л. 157 об.; д. 2325, л. 145; д. 2355, л. 140, 142 об.; д. 2402, л. 22, 33, 48; д. 2419, л. 12; д. 2458, л. 136, 138, 140, 142; д. 3291, л. 12 об., 13; д. 3315, л. 48; д. 3320, л. 25; д. 3462, л. 23; д. 3745, л. 2 об.–3, 73 об.; д. 3762, л. 127; д. 3873, л. 102, 106 об.; д. 3945, л. 164–164 об., 184, 191 об.; ф. 131, оп. 1, д. 98, л. 10 об.–11; д. 283, л. 234; д. 363, л. 25; д. 488, л. 234; д. 494, л. 141; д. 539, л. 53; ф. 267, оп. 1, д. 3, л. 76, 76 об., 80 об., 89; д. 6, л. 96 об., 118 об.; ф. 427, оп. 1, д. 50, л. 212. 

16

На численность поголовья скота бурят существенно влияли различные природно-климатические факторы, джуты (падёж скота, вызванный обледенением пастбищ), засухи и проч. В октябре 1848 г. в агинских кочевьях выпало много снега, «покрыв без остатка все подножные корма». По этой причине у начальника Нерчинского округа буряты «испросили» разрешения кочевать по Онону и близлежащим речкам и урочищам около границы с Монголией, на территории проживания казаков, тунгусов и русских земледельцев-крестьян. Полученное разрешение позволило им сохранить поголовье стад, но вскоре между номадами и их соседями начались конфликты [20]. В следующем году осенью снова прошли большие снегопады [21]. Власти оказались в трудных условиях, что опять обострило ситуацию в регионе. В сложившейся обстановке номады отказывались подчиняться властям, захватывали сенокосы, устраивали беспорядки [22]. Зима оказалась очень тяжёлой для кочевников и привела к большому падежу скота. От голода, снегопадов и холода погибли 8 907 лошадей, 14 679 голов рогатого скота, 25 168 овец, 4 711 коз и 689 верблюдов (в общей сложности около 40% всего поголовья) [23].

17

Ранее агинские буряты теряли меньше скота: в 1862 г. погибли 596 лошадей, 990 голов рогатого скота, 17 730 овец, 597 коз, в 1872 г. – соответственно 36, 689, 3 650, 122 головы [24]. Тем не менее народ регулярно страдал от постоянных стихийных бедствий, нашествий волков и эпизоотий (массовых эпидемий животных) [25]. Сравнительный анализ по другим обществам евразийских кочевников показывает: от различных климатических стрессов, эпизоотий погибало значительное поголовье домашних животных [26]. В целом в кочевых обществах региона вследствие обледенений пастбищ и иных причин массовый падёж скота повторялся раз в 10–12 лет [27]. Подобная неустойчивость кочевого скотоводства требовала привлечения дополнительных источников существования.

18

Охота всегда являлась важной частью образа жизни кочевников, однако агинские буряты использовали её только как вспомогательную деятельность, дававшую очень скоромную прибавку к бюджету их скотоводческих хозяйств (см. табл. 2).

19

Таблица 2 . Охота агинских бурят в 1841–1915 гг.

Год Соболи Лисицы Белки Волки Медведи Кабарги Зайцы Козы Рыси и росомахи Лоси и изюбри
1841 6 54 8 600 28 1          
1847 4 23 28 900 10 6          
1948 21 82 1 490 98 15 25   280 9 9
1850 3 72 36 200 37   20   100    
1851   50 1 000 50     200 150    
1852 11 40 29 062 40            
1911   65 6 609 63   11   87 11 7
1915   78 2 350 57 7 7   153 24 4
20

Составлено по: ГА РБ, ф. 129, оп. 1, д. 322, л. 44 об.–45; д. 462, л. 38; д. 512, л. 42 об.; д. 590, л. 24 об.; д. 687, л. 17 об.; д. 3462, л. 4, 23 об.; ф. 131, оп. 1, д. 363, л. 26; д. 494, л. 145; ф. 427, д. 50, л. 212 об.

21

Рыболовством агинские буряты (как и многие другие кочевники) не занимались [28]. Судя по всему, никаких особых доходов в середине XIX в. не приносила им и торговля. Они сбывали животных и различные продукты скотоводства (шерсть, жир, масло и проч.) на ежегодной ярмарке в Агинском, на которую, помимо номадов, съезжались русские купцы и даже торговцы из Китая [29]. Однако общее число ежегодно продававшихся тогда бурятами голов скота и шерсти в масштабах волости оставалось невелико (см. табл. 3). Это подтверждают показатели продаваемой шерсти. Известно, что с одной бурятской овцы выходило около двух с половиной фунтов шерсти (примерно 1 кг) в год. Исключив ягнят, можно вычислить, что на ярмарку вывозилось не более 15–20% ежегодно получаемой шерсти. Скорее всего, в торговле участвовали наиболее богатые скотовладельцы, которые могли без ущерба для собственного хозяйства выставить на торг то или иное количество животных. У большинства хозяйств, как правило, все излишки производства шли на нужды собственного потребления.

22

Земледелие у бурят не получило значительного развития. Даже в начале ХХ в. «говорить о земледелии у бурят Агинского ведомства как о промысле не приходится; оно, можно сказать, во всей Агинской степи не существует, за исключением только одного села Агинского [30]; есть попытки заниматься земледелием, часто неудачные, но земледелия в настоящем смысле этого слова ещё нет, потому что 141½ дес. посева и 32¾ дес. картофеля (речь идёт о 1908 г. – Н.К.) на всю степь ещё не составляют земледелия» [31].

23

Таблица 3. Торговля агинских бурят в 1848–1852 гг.

Год Лошади Рогатый скот Овцы Шерсть (пуд.)
1848 1 080 1 860 155 437
1849 1 500 1 900 2 000 455
1850 1 400 1 500 150 400
1851 100 500 100 200
1852 110 600 100 200
24

Составлено по: ГА РБ, ф. 129, оп. 1, д. 462, л. 37 об.; д. 512, л. 42, 48; д. 590, л. 24; д. 687, л. 17; д. 3462, л. 4, 23; ф. 427, оп. 1, д. 50, л. 212.

25

Это было связано с непригодностью большинства территории для занятия земледелием: «Причиною худого урожая почитается неудобство каменистого и солонцеватого грунта земли, и никакой другой сорт хлеба, кроме ярицы, засеваем ими (инородцами. – Н.К.) не бывает» [32]. По свидетельству источников середины XIX в., «кочевые инородцы засевают некоторую часть токмо картофеля, а прочие растения оседлыми инородцами, ибо по случаю первых непостоянного кочевания и неимения как огородов, так и средств к сохранению овощей в зимнее время, таковые не разводятся». Однако в целом земледелие имело подсобный характер и использовалось только ограниченным числом бурятских домохозяйств («снимаемый хлеб по всегдашнему почти неурожаю не продаётся, посему оного бывает недостаточно и для собственного продовольствия») [33].

26

В последней четверти XIX в. на развитие бурятского кочевого хозяйства серьёзно повлияли модернизационные процессы российской аграрной экономики. Её основными факторами стали рост оседлости, внедрение земледелия (более продуктивного, чем скотоводство), ориентация хозяйства на рынок, уменьшение числа заболеваний и смертности населения (в силу проведения профилактических мероприятий против неизлечимых ранее болезней), распространение грамотности и т.д. Например, прослеживались тенденция развития у агинских бурят седентеризационных процессов, а также медленное, но постепенное увеличение в волости общего количество оседлых «инородцев». Если в 1850 г. их было около 80 человек, то в 1911 г. – более 650 [34]. Начиная с 1870-х гг. агинские буряты занимались свиноводством, являвшимся маркером оседлого образа жизни. Правда, число свиней оставалось невелико (несколько десятков голов), и их выращивали исключительно жители оседлых населённых пунктов (см. табл. 1). Поэтому более важным свидетельством седентеризации является увеличение на бурятских зимних и летних пастбищах количества деревянных юрт. Если в 1840–1850-х гг. их приходилось не более 80 на волость (0,01–0,02% общего количества юрт), то в конце XIX – начале XX в. – более 2,5 тыс. (27–31%) [35].

27

Вместе с земледелием в Восточное Забайкалье пришла частичная механизация сельскохозяйственного труда. В 1911 г. у агинских бурят насчитывалось 76 плугов и сох, 33 сенокосилки, 69 грабель и 140 борон, молотилка, веялка и жатвенная машина [36], а через четыре года – уже 80 плугов, 47 сенокосилок, грабли, молотилка, сеялка, 23 веялки, 4 жатвенных машины и 56 сепараторов и маслобоек [37].

28

Хотя эти показатели и были ничтожно малы для 3,5 тыс. дворов, они подтверждают тезис о том, что буряты активно занимались заготовками кормов для животных, т.е. самым важным следствием модернизации хозяйств региона стало развитие сенокошения. Буряты практиковали заготовку на зиму кормов (в отличие от монголов, практически этим не занимавшихся) ещё до появления русских первопроходцев в Забайкалье [38]. Однако интенсификация сенокошения зависела от влияния на бурят русскоязычных переселенцев и от заимствования у них более совершенной технологии.

29

Поскольку на одну условную кормовую единицу в Агинской волости заготавливалось гораздо меньше сена, чем в других управах и ведомствах Забайкалья, то сложилось мнение, будто сенокошение в ней занимало более скромное место, чем на территории проживания других бурятских групп. Согласно выводам участников экспедиции, обследовавшей скотоводов Агинской волости в 1908 г., общий вес покошенных трав в расчёте на поголовье скота был весьма незначителен, что свидетельствовало о содержании животных преимущественно на подножных кормах [39]. Сено заготавливали в основном на случай джутов, пожога трав, снегопадов и т.д. Однако такие выводы должны быть приняты с существенными оговорками. Вне всякого сомнения, агинские буряты в указанный период, как и ранее, продолжали вести кочевой образ жизни, но к концу XIX в. уже примерно 70% их хозяйств стали заниматься сенокошением. Если бы состав стада у них остался традиционным (с преобладанием овец и коз) и не начал постепенно изменяться в пользу увеличения поголовья крупного рогатого скота, то заготовленных кормов хватало бы на достаточно длительный период. Для питания одной овцы в холодное время требовалось ежедневно около 2,5 кг сена. Поскольку уже в конце XIX в. на одну условную кормовую единицу в волости приходилось примерно 12–19 пуд. сена, то этим количеством кормов можно было подкармливать животных 2–4 месяца. К тому же столь низкий в сравнении с другими ведомствами и управами расчёт на одну среднестатистическую овцу обусловлен не столько незначительными объёмами сенозаготовок, сколько большим количеством скота у бурят Агинской волости. В валовом объёме сена по ведомствам Забайкальской обл. агинцы выкашивали более 4 млн пуд., что уступало заготовкам сена только по Хоринскому ведомству [40].

30

Важнейшим новшеством стала организованная на государственном уровне борьба с эпизоотиями крупного рогатого скота. Катастрофические последствия последних вызывали существенное беспокойство у официальных властей, пытавшихся изучить данные явления и выработать рекомендации по воспрепятствованию их масштабного распространения на всё Восточное Забайкалье. Была даже разработана специальная программа по сбору соответствующей информации [41].

31

В утверждённой 13 марта 1869 г. инструкции врачебного отделения Забайкальской обл. были оговорены обязанности должностных и иных лиц в случае вспышек болезней животных [42]. Их хозяева несли строгую ответственность за не информирование об этом местных властей и полиции. Вводились строгие правила, предусматривавшие санитарно-эпидемиологический осмотр ветеринарным врачом всего скота, а также предназначавшегося на убой. Обязательным стал жёсткий контроль за уже заболевшими животными, которые изолировались от остальных. Кроме того, осуществлялись специальные меры для дезинфекции пастухов и ветеринаров, здоровых животных (дёгтем, во избежание заражения их насекомыми) и мест их содержания. Чтобы воспрепятствовать дальнейшему распространению заразной болезни, было предписано зарывать погибших животных на глубину не менее одной казённой сажени, предварительно облив их раствором извести. Также запрещалось перегонять больной скот на другую территорию, а здоровый – через местность, где были обнаружены очаги болезней. Если же последнее не представлялось возможным, то властям следовало обеспечить безостановочный прогон скота, минуя селения, по обходным дорогам. Для локализации очагов распространения болезней предполагалась установка на дорогах специальных кордонов на период вспышки эпидемий и дополнительно – на полуторамесячный карантин [43].

32

Однако самой эффективной мерой борьбы с массовыми эпизоотиями стала вакцинация скота. Врачи-ветеринары и специально обученные санитары выезжали на заражённые территории и делали прививки больным и здоровым (для профилактики) животным. Это способствовало уменьшению очагов распространения эпидемии и увеличению поголовья скота.

33

Относительно последствий втягивания скотоводов в товарную экономику следует отметить, что если во второй половине XIX в. состав стада агинских бурят был обычным для кочевников аридных зон Евразии (при ведущей роли лошади, но с преобладанием мелкого рогатого скота), то накануне Первой мировой войны произошли существенные изменения. Достаточно сравнить, например, 1882 и 1911 гг. (см. табл. 1). В 1911 г. шло массовое сокращение поголовья овец – с 50 до 34% общего поголовья животных, при одновременном увеличении доли рогатого скота – с 22 до 40%. Видимо, это было связано с постепенной переориентацией хозяйства агинских бурят (в первую очередь богатых и очень богатых) с замкнутого натурального хозяйства на рынок.

34

Всё это привело к необратимым последствиям в экономике, обществе и культуре кочевников. Данные Агинской экспедиции 1908 г. в сравнении с переписью Куломзина, например, показывают, что социальная структура агинских номадов стала иной. В целом, «отношение между бедными и богатыми хозяйствами изменилось в сторону увеличения числа первых. Дифференциация населения за последние 11 лет стала большей, чем была ранее, а вместе с нею шло общее обеднение бурят скотом и уменьшение размеров скотоводства» [44]. Это свидетельствовало о том, что в начале ХХ в. кочевое хозяйство агинских бурят находилось в состоянии экономического кризиса.

References

1. Kovychev E.V. Istoriya Zabajkal'ya (I – ser. II tys. n.eh.). Uchebnoe posobie. Irkutsk, 1984; Tumunov Zh.Zh. Ocherki iz istorii aginskikh buryat. Ulan-Udeh, 1988. Stepnaya duma – administrativno-ehkonomicheskaya edinitsa v Rossijskoj imperii v 1822–1903 gg., uchrezhdyonnaya soglasno «Ustavu ob upravlenii inorodtsev» 1822 g. M.M. Speranskogo.

2. Gosudarstvennyj arkhiv respubliki Buryatiya (dalee – GA RB), f. 129, op. 1, d. 512, l. 57; d. 3462, l. 17.

3. Materialy Vysochajshe utverzhdyonnoj pod predsedatel'stvom stats-sekretarya Kulomzina komissii dlya issledovaniya zemlevladeniya i zemlepol'zovaniya v Zabajkal'skoj oblasti. Vyp. 1–16. SPb., 1898–1899 (dalee – Materialy komissii Kulomzina); Trudy Aginskoj ehkspeditsii. Vyp. VII. Chita, 1911; Poselennye itogi sel'skokhozyajstvennoj perepisi v Zabajkal'skoj oblasti v 1916 g. Irkutsk, 1917; Predvaritel'nye itogi sel'skokhozyajstvennoj perepisi v Zabajkal'skoj oblasti v 1917 g. Chita, 1918.

4. Kryukov N.A. Vostochnoe Zabajkal'e v sel'skokhozyajstvennom otnoshenii. SPb., 1895; Istoriya Buryat-Mongol'skoj ASSR / Otv. red. P.G. Khaptaev. T. I. Ulan-Udeh, 1954; Asalkhanov I.A. Sotsial'no-ehkonomicheskoe razvitie Yugo-Vostochnoj Sibiri vo vtoroj polovine XIX v. Ulan-Udeh, 1963; Badmaev A.A. Remesla u aginskikh buryat. Novosibirsk, 1997; Batueva I.B. Istoriya razvitiya khozyajstva zabajkal'skikh buryat v XIX veke. Ulan-Udeh, 1999; i dr.

5. Linkhovoin L. Zametki o dorevolyutsionnom byte aginskikh buryat. Ulan-Udeh, 1972; Tumunov Zh.Zh. Ocherki iz istorii…; Tumunov Zh.Zh. Istoriya Agi (1648–1917). Ch. 1. Ulan-Udeh, 2006.

6. Asalkhanov I.A. Sotsial'no-ehkonomicheskoe razvitie Yugo-Vostochnoj Sibiri… S. 169–170, 173.

7. GA RB, f. 131, op. 1, d. 98, l. 10 ob.; d. 146, l. 1–2; d. 363, l. 11 ob.–12; f. 267, op. 1, d. 6, l. 12 ob., 131 ob.

8. Tam zhe, f. 131, op. 1, d. 635, l. 66.

9. Tam zhe, d. 363, l. 3 ob., 3a.

10. Batueva I.B. Buryaty na rubezhe XIX–XX vekov. Istoriko-ehtnograficheskij ocherk. Ulan-Udeh, 1992. S. 15.

11. Materialy komissii Kulomzina. Vyp. 13. SPb., 1898. S. 74.

12. GA RB, f. 131, op. 1, d. 259, l. 3–6; Gosudarstvennyj arkhiv Zabajkal'skogo kraya, f. 52, op. 3, d. 220, 253, 259, 469, 487, 566, 676, 696, 703, 1031; f. 202, op. 2, d. 14.

13. Istoriya Buryat-Mongol'skoj ASSR. Izd. 2. T. 1. Ulan-Udeh, 1954. S. 190.

14. GA RB, f. 129, op. 1, d. 4030; RGIA, f. 821, op. 8, d. 1242, l. 12.

15. Trudy Aginskoj ehkspeditsii. Vyp. I. Irkutsk, 1913. S. 52; Vyp. II. Irkutsk, 1913. S. 13.

16. Materialy komissii Kulomzina. Vyp. 13. S. 74–75, 81.

17. GA RB, f. 129, op. 1, d. 10, l. 24.

18. Trudy Aginskoj ehkspeditsii. Vyp. VII. S. 276.

19. Tam zhe. S. 226, 276.

20. GA RB, f. 129, op. 1, d. 452, l. 1–2, 10–11.

21. Tam zhe, d. 575, l. 1.

22. Tam zhe, d. 574, l. 1, 14–14 ob.; d. 575, l. 1–4 ob.

23. Tam zhe, d. 512, l. 45, 46, 49.

24. Tam zhe, d. 1926, l. 17; d. 1307, l. 48–49.

25. RGIA, f. 383, op. 13, d. 14420, l. 1–1b., 6–6b.; f. 1265, op. 12, d. 104a, l. 98 ob.; Rossijskij gosudarstvennyj istoricheskij arkhiv Dal'nego Vostoka, f. 1, op. 1, d. 1983, l. 15 ob.; GA RB, f. 2, op. 1, d. 1942, l. 41, 48, 53, 170; f. 129, op. 1, d. 475, l. 1; d. 1903, l. 49; d. 1926, l. 17; d. 2403; d. 2461, l. 44–46; d. 2479, l. 24, 29, 35, 38 ob., 46, 54, 59, 72, 81, 89; d. 3315, l. 1, 3, 7, 10, 32, 35, 42; d. 3316, l. 13 ob.; op. 2, d. 177, l. 152; f. 267, op. 1, d. 71; d. 93, l. 21–22, 26–27; d. 125; d. 165, l. 14, 17, 22–24; d. 171, l. 6 ob.; d. 386; f. 131, op. 1, d. 117; d. 145; d. 309; d. 322; d. 488, l. 193.

26. Sm.: Majskij I.M. Sovremennaya Mongoliya. Irkutsk, 1921. S. 118; Sludskij A.A. Dzhuty v pustynyakh Kazakhstana i ikh vliyanie na chislennost' zhivotnykh // Trudy instituta zoologii AN KazSSR. T. 2. Alma-Ata, 1953; Shakhmatov V.F. O proiskhozhdenii dvenadtsatiletnego zhivotnogo tsikla letoischisleniya kochevnikov // Vestnik AN KazSSR. 1955. № 1; Dulov V.I. Sotsial'no-ehkonomicheskaya istoriya Tuvy (XIX – nachalo XX v.). M., 1956. S. 68–70; i dr.

27. Kradin N.N. Kochevye obschestva. Vladivostok, 1992. S. 52–55.

28. GA RB, f. 129, op. 1, d. 322, l. 55; d. 462, l. 38; d. 512, l. 42 ob.; d. 590, l. 24 ob.; d. 687, l. 17 ob.; f. 131, op. 1, d. 494, l. 84, 143; f. 267, op. 1, d. 3, l. 61; f. 427, op. 1, d. 50, l. 212 ob.

29. Tam zhe, f. 129, op. 1, d. 3010, l. 7 ob.

30. Tam zhe, l. 7; f. 267, op. 1, d. 3, l. 61.

31. Trudy Aginskoj ehkspeditsii. Vyp. VII. S. 304.

32. GA RB, f. 129, op. 1, d. 3462, l. 22 ob.

33. Tam zhe, l. 41 ob.

34. Tam zhe, d. 512, l. 25; f. 131, op. 1, d. 494, l. 149.

35. Tam zhe, d. 590, l. 14 ob.; d. 687, l. 10; d. 2402, l. 34; d. 3010, 6 ob.; d. 3011, l. 12 ob., 13 ob.; d. 3012, l. 12 ob.; d. 3059, l. 13 ob.; d. 3320, l. 23, 23 ob.; d. 3462, l. 10 ob.; d. 3754, l. 74 ob.; d. 3873, l. 102 ob., 106; d. 3945, l. 164–164 ob., 191 ob.; f. 131, d. 539, l. 54; d. 283, l. 236; d. 488, l. 247 ob.; f. 267, op. 1, d. 3, l. 76, 76 ob., 80 ob., 89; f. 275, op. 1, d. 113, l. 262 ob.

36. Tam zhe, f. 131, op. 1, d. 363, l. 23.

37. Tam zhe, d. 494, l. 121; d. 515, l. 3.

38. Zalkind E.M. Prisoedinenie Buryatii k Rossii. Ulan-Udeh, 1958. S. 169–170.

39. Trudy Aginskoj ehkspeditsii. Vyp. VII. S. 301.

40. Serebrenikov I.I. Buryaty: ikh khozyajstvennyj byt i zemlepol'zovanie. T. 1. Verkhneudinsk, 1925. S. 118.

41. GA RB, f. 129, op. 1, d. 1903, l. 7–9.

42. Tam zhe, d. 2461.

43. Tam zhe, l. 32–32 ob., 208, 252; d. 2479, l. 65 ob.

44. Trudy Aginskoj ehkspeditsii. Vyp. VII. S. 277.