It is mandatory to be extremely delicate and cautious in one’s conclusions
Table of contents
Share
QR
Metrics
It is mandatory to be extremely delicate and cautious in one’s conclusions
Annotation
PII
S086956870005918-0-1
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Lyubov' Sidorova 
Occupation: Senior Research fellow
Affiliation: Institute of Russian History, RAS
Address: Russian Federation, Moscow
Edition
Pages
191-197
Abstract

         

Received
18.07.2019
Date of publication
05.08.2019
Number of purchasers
58
Views
1968
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

Full text is available to subscribers only
Subscribe right now
Only article and additional services
Whole issue and additional services
All issues and additional services for 2019
1 Тема, за раскрытие которой В.В. Тихонов взялся в своей монографии, имеет огромное значение для понимания закономерностей и особенностей развития отечественных историографии и сообщества историков. Более того, её осмысление выводит за пределы собственно исторической науки. Она содержит эвристический потенциал для размышления о советской жизни в целом, так как в её основе – проблема социума и власти, их взаимоотношений и взаимовосприятия. Появление нового исследования, посвящённого этим сюжетам, можно только приветствовать.
2 Над проблемой «советская историческая наука и власть» российские историки работают уже более трёх десятилетий, накопив значительный исследовательский опыт и введя в оборот большой объём различных по своему характеру источников. Сегодня можно с уверенностью сказать, что появление в конце 1980-х гг. триады «историческая наука (история) – политика – идеология» явилось основным идейным обретением тех лет. Стремление отделить науку от политики и идеологии, «очистить» её, освободить исследования от фигур умолчания и Эзопова языка быстро получило распространение и поддержку в ведущих научных центрах страны. Прошёл ряд представительных международных конференций, в работе которых приняли участие ведущие отечественные и многие авторитетные зарубежные учёные.
3 Красной нитью в обсуждениях и последующих публикациях проходила идея критического пересмотра советской историографии с позиций выявления её зависимости от политики партии1. На первых порах главенствовала тенденция использовать в качестве исследовательского метода «чистый» марксизм, освобождённый от напластований сталинских и брежневских времён. Однако она оказалась кратковременной: развернулась критика марксизма как такового, начался поиск иных методологических оснований изучения истории. Закономерно в этой связи издание сборника статей «Советская историография»2, в которой провозглашалось, что вся советская историческая наука лишена научного содержания и является не более чем политико-идеологическим феноменом.
1. См., например: Россия в ХХ веке. Судьбы исторической науки. М., 1996; и мн. др.

2. Советская историография. Сборник статей / Под ред. Ю.Н. Афанасьева. М., 1996.
4 Нигилистический настрой значительной части историков соответствовал тому этапу в жизни России. В контексте всё более укоренявшейся концепции тоталитаризма наука советского периода воспринималась как жертва идеологии и монолит из застывших догм. Она a priori противопоставлялась власти, понимаемой как соединение партийного и государственного начал. Но постепенно такая трактовка начала отторгаться, проявился новый подход, предполагавший учёт сложных и неоднозначных отношений науки и власти, рассмотрение сообщества историков в разнообразии его поколений, школ, групп, личностей.
5 Автор тоже заявил об отказе от тоталитарной модели (с. 43). Однако в его монографии обнаруживают себя оба вышеназванных подхода. С одной стороны, историческая наука периода позднего сталинизма по-прежнему выступает пострадавшей стороной: «С определёнными оговорками феномен идеологических кампаний и их влияние на историческую науку можно рассматривать как столкновение двух неравных в своём могуществе сил: партийной и академической среды, их специфических культур» (с. 374). Наука предстаёт Троей середины ХХ в., партийные идеологи – хитрыми греками, а позиция самих историков – троянским конём: «Готовность историков быть частью сложившейся системы приводила к тому, что властные инстанции стремились проникнуть и легко проникали в научное сообщество» (с. 76). С другой стороны, справедливо отмечено, что «неверно было бы рассматривать эти события исключительно как вторжение партийных идеологов в жизнь учёных», поскольку «советская историческая наука оказывалась элементом партийной культуры того времени» (с. 374).
6 Характеризуя сообщество советских историков, Тихонов подчёркивает, что «об изначально цельном в социальном и мировоззренческом смысле сообществе говорить не приходится… далеко не все оказывались винтиками “тоталитарной” машины. Многие могли критически мыслить, во многом не соглашаться с властью, хотя и зачастую принимать её в целом» (с. 61). С этим можно было бы согласиться, если бы не одно «но». В «тоталитарной» системе координат с её жёстким водоразделом между властью и народом, при котором первая превращается в бездушный механизм, а второй – в послушное стадо, пропадает множественность оттенков в восприятии историками середины ХХ в. советской общественно-политической системы. Остаётся за скобками и важнейшее обстоятельство: большинство представителей первого марксистского поколения, как и вступавшие на научную стезю исследователи послевоенного «призыва», не противопоставляли себя власти. Её идеалы они полностью разделяли, а многие из них (например, М.А. Алпатов, И.И. Минц, А.М. Панкратова и др.) за её установление даже боролись с оружием в руках. Равно и власть небезосновательно считала историческое сообщество своей идеологической опорой – делая известные поправки на «старую школу» с её неизбежным «объективистским прихрамыванием». Огромную роль тут играло понятие «партийного долга», безусловное для многих историков-партийцев, и даже для беспартийных. Участие в идеологических кампаниях, организованных ЦК партии, считалось его выполнением.
7 Вопрос о том, что же превалировало в исторической науке позднего сталинизма, оставлен, как мне кажется, открытым. Справедливо подчёркивая сложность «системы научно-исторического сообщества», Тихонов обращает внимание читателя на «конфликты… между партийными и беспартийными, между людьми, жаждущими власти (И.И. Минц и А.Л. Сидоров), между историками “старой школы” и марксистами, так и не признавшими их за своих. Особую роль в них играли “маленькие люди”, являвшиеся сторонними для корпорации фигурами и добавлявшие остроты в процесс» (с. 269).
8 Выделенные автором линии напряжённости можно условно обозначить как партийную (историки, состоявшие в ВКП(б) и находившиеся вне её), генерационную («старая» и «красная» профессура, послевоенное поколение историков), профессиональную (исследователи и администраторы, научные школы и институты, и проч.), личностную (между отдельными историками). Следовало бы добавить и национальную, о которой периодически упоминается, но которая не включена автором в перечень конфликтов. Линии напряжённости Тихонов не ранжирует. Вместе с тем их влияние на атмосферу исторического сообщества неравнозначно и требует особого изучения, причём в каждой из них следует учитывать человеческий фактор.
9 Автор приходит к выводу, что «противоречия и конфликты внутри научно-исторической корпорации были слишком сильны и требовали выхода. Кампании и стали таким выходом» (с. 269). Возникает вопрос: каким же образом они могли погасить – и погасили ли – внутренние конфликты, и как бы разрешала их сама научная среда без кампаний?
10 В книге высказывается мысль, что «динамика и острота проработочных кампаний во многом определялась конфликтностью среды историков», которая, в конечном счёте, привела к тому, что «эффект от развернувшихся погромов оказался таким большим» (с. 375). Тихонов приводит слова А.М. Некрича о том, что агрессивность и широта погромов стали неожиданностью для самих организаторов, считая при этом, что «мемуарист сам в это не верит», хотя, по его мнению, «такая ситуация весьма вероятна» (с. 376). Думается, что в данном случае автор прав. В подтверждение проведу одну интересную параллель, но для начала напомню этот фрагмент из мемуаров историка, цитирующийся в монографии: «Сразу же пошли разговоры о перегибах и о том, что очень видный руководящий товарищ, осуждая перегибы, будто бы сказал: “Мы здесь, в Центральном Комитете партии, сказали предостерегающее: Эй!.., а на местах аукнулось: Бей!”» (с. 375–376).
11 А теперь обратимся к документу, на десятилетие предвосхищающему описываемые события, но современному им по духу. Это протокол очной ставки между Н.И. Бухариным и Л.С. Сосновским – сотрудником газеты «Известия», в ЦК ВКП(б) от 7 декабря 1936 г.:
12 «Бухарин. Относительно статей Сосновского. Совершенно верно, я говорил относительно того, что Сталин заступался за статьи Сосновского. Как-то на заседании Политбюро тов. Мехлис сделал довольно резкий выпад против Сосновского, а Сталин бросил реплику: “Ты говоришь так потому, что не у тебя Сосновский пишет”. Я увидел в этом проявление добавочного доверия по отношению к Сосновскому и счёл своим долгом поощрить Сосновского. Поэтому, когда публика часто подкапывалась под Сосновского, я за Сосновского заступался.
13 Сталин. Сервилистические чувства, сервилизм.
14 Бухарин. Вы не знаете современной газетной жизни. Мы очень часто вставляем соответствующие слова в те или иные статьи, потому что считаем, что для бывших оппозиционеров, каким являюсь, в частности, я, это абсолютно необходимо.
15 Ежов. Кто тебя, ЦК что ли, заставлял это делать?
16 Сталин. Для партийца это оскорбительно.
17 Бухарин. Я припоминаю один такой эпизод. По указанию Климента Ефремовича я написал статью относительно выставки Красной армии. Там говорилось о Ворошилове, Сталине и других. Когда Сталин сказал: “Что ты там пишешь”, кто-то возразил: “Посмел бы он не так написать”. Я объяснил все эти вещи очень просто. Я знаю, что незачем создавать культ Сталина, но для себя я считаю это целесообразной нормой.
18 Сосновский. А для меня вы считали это необходимым.
19 Бухарин. По очень простой причине, потому что ты бывший оппозиционер. Ничего плохого я в этом не вижу»3.
3. См.: Декабрьский пленум ЦК ВКП(б) 1936 года. Документы и материалы / Сост. В.Н. Колодежный, Л.Н. Доброхотов. М., 2017. С. 283–284.
20 Смысловая перекличка между этим отрывком и выдержкой из мемуаров Некрича очевидна. Вполне узнаваема черта любой бюрократии – опередить, предвосхитить руководящее указание. Здесь хотелось бы заострить внимание на очень важных деталях, характерных не только для центральной партийной прессы и стиля общения сталинского времени, но и для советской исторической науки того периода. В описании Бухариным его позиции по отношению к Сосновскому можно уловить черты «феномена патронажа», о котором пишет Тихонов (с. 78–90). Также Бухарин прямо назвал причину, которая побуждала его славить Сталина – собственное оппозиционное прошлое.
21 Эта ситуация помогает лучше понять мотивы участия в идеологических кампаниях некоторых историков «старой школы» и представителей первого поколения историков-марксистов. В этом отношении примечателен пример Л.В. Черепнина – ученика блестящей плеяды «старых» профессоров: С.В. Бахрушина, А.И. Яковлева, С.Б. Веселовского, Д.М. Петрушевского. Начало его научной карьеры оказалось прервано Академическим делом: в ноябре 1930 г. Лев Владимирович был арестован, затем осуждён и сослан в лагеря. Это не только нанесло существенный урон здоровью историка – возвращение к научной деятельности не изгладило из его памяти пережитого. Когда защищённая им в 1947 г. докторская диссертация «Русские феодальные архивы XIV–XV вв.», по праву считающаяся ныне одной из лучших его работ, год спустя попала под огонь критики за отсутствие в ней отповеди буржуазной историографии, перед Черепниным вновь возник призрак прошлой трагедии.
22 Опасение вновь оказаться в положении репрессированного вынудило его участвовать в кампаниях не только в качестве объекта критики, признав все свои «ошибки», но и как её субъекта. Демонстрируя приверженность марксизму, он выступил в печати с критикой взглядов А.С. Лаппо-Данилевского и А.Е. Преснякова как буржуазных объективистов4. В последние годы жизни, по свидетельству учеников, Лев Владимирович не раз сожалел и о тональности, и о самом факте написания этих статей.
4. См.: Черепнин Л.В. А.С. Лаппо-Данилевский – буржуазный историк и источниковед // Вопросы истории. 1949. № 8; Черепнин Л.В. Об исторических взглядах А.Е. Преснякова // Исторические записки. Т. 33. М., 1950.
23 Справедливость требует отметить, что Черепнин использовал, как мне кажется, печальный опыт Академического дела, когда в ходе следствия большинство историков старались любыми способами не ухудшить положения своих здравствующих коллег, намного легче соглашаясь, например, с обвинениями в адрес недавно умершего М.М. Богословского, не имевшего детей. Полагаю, что и сам Лев Владимирович понимал, что главный урон от такой критики будет нанесён ему самому, а не авторитету ушедших учёных. В отношении же действующих коллег, принимая участие в их критике, Черепнин старался одновременно отыскать аргументы для её смягчения и нейтрализации. Так, 14 октября 1948 г. на заседании сектора феодализма Института истории АН СССР, где в свете новых идеологических веяний обсуждался учебник по истории СССР для неисторических вузов под редакцией М.Н. Тихомирова, он упрекнул автора в отсутствии должных ссылок на классиков марксизма-ленинизма: «Мне кажется, что, говоря о феодализме, нужно было дать теоретическое определение феодальной формации, дать соответствующий раздел из работы т. Сталина о диалектическом и историческом материализме и указания т. Ленина. У Вас это совершенно отсутствует». Но предложил рассматривать данный факт не как проявление научной позиции, а как простое упущение: «Между тем в Ваших же собственных работах Вы прекрасно это показали. Тем более досадно видеть отсутствие этого в учебнике»5.
5. Научный архив Института российской истории РАН, д. 375, л. 149.
24 Монография Тихонова полна имён и характеристик. Это внимание к деятельности отдельных учёных, безусловно, сильная сторона исследования, помогающая очеловечить картину научного сообщества. Однако оно же требует от автора предельной деликатности и осторожности в выводах, так как здесь он вступает на зыбкую почву предположений, допущений, реконструкции, «кривых зеркал» и проч. В основе повествования, казалось бы, объективный текст стенограмм. Однако для аутентичного его прочтения требуются знания о подводных течениях в жизни сообщества и строгая доказательность в интерпретации. Привлечение эго-документов, описывающих хитросплетения научной жизни, зачастую осложняет этот процесс, эмоционально воздействуя на исследователя и невольно привлекая его на одну из сторон.
25 Сложность создания образов покажу на примере А.М. Панкратовой – одной из знаковых фигур первого марксистского поколения в советской исторической науке. На страницах монографии она упоминается очень часто – и, учитывая её роль, это справедливо. Однако остановлюсь на отрывке из раздела «Историческая наука 1920–1940-х гг. в контексте советской семиосферы». На примере Панкратовой автор решил показать, как в исторической науке отражалась идеологическая символика тела: «В здоровом теле – здоровый дух, причём пролетарский. В этом смысле утончённый, интеллектуальный идеал начала ХХ в. явно не вписывался в новую, советскую вселенную» (с. 55). Далее кратко намечены вехи её деятельности, перечисление которых заключено описанием внешнего облика этой женщины, якобы оказавшего немалое влияние на её карьеру: «Убеждённый солдат партии, она вступила в неё ещё в юности. Несмотря на принципиальность, сочетавшуюся с чуткостью к людям, она, как говорится, “колебалась вместе с партией”. Несмотря на довольно скромные научные достижения, в 1939 г. она становится членом-корреспондентом АН СССР, в 1953 г. – академиком, и даже членом ЦК КПСС. Конечно же, сыграла роль и партийность, и тема её исследований (рабочий класс), и школьные учебники, и многое другое. Но сыграл и внешний вид. На фотографиях перед нами коренастая фигура и простое лицо рабочей или колхозницы, но никак не работника интеллектуального труда. Она прекрасно вписывалась в семиокод советского общества. Её не стыдно было выпустить на трибуну съезда как раз в промежутке между партийными бонзами и простой дояркой» (с. 55).
26 Оставлю в стороне вопрос о том, допустимо ли так, в нескольких словах, свысока и схематично оценивать непростой и зачастую полный драматизма жизненный путь историка. Приведу несколько фактов и свидетельств из жизни Панкратовой. Например, эпизод, о котором сама Анна Михайловна по понятным причинам практически не упоминала. Оказалось, что большевистской странице её биографии предшествовала левоэсеровская. В конце 1920-х гг. она ещё могла написать, что «с марта 1917 г. по 1918 г. примыкала к одесской группе левых с[оциалистов]-р[еволюционеров], хотя (по условиям работы в деревне) в организации не состояла)»6. Однако в ходе подготовки посмертного академического собрания её трудов одна из соратниц по одесскому подполью Е.Ф. Зубицкая рассказала, что перед вступлением в РКП(б) «Нюра Панкратова вышла из состава “левых” эсеровской партии»7 – и эта информация в издание не вошла. Борьба с троцкизмом обернулась для неё и личной трагедией – крушением семьи, расстрелом мужа Г.Я. Яковина, от которого она должна была публично отказаться, балансированием на грани ареста в 1936 г. Дачный дом в посёлке научных работников, писателей и старых большевиков-сибиряков в подмосковном Кратово Анна Михайловна делила с Л.С. Сосновским8, о котором речь шла выше и который повторил судьбу её мужа – с той лишь разницей, что в 1934 г. отрёкся от оппозиции и был на короткое время возвращён в Москву и восстановлен в партии.
6. Историк и время. 20–50-е годы ХХ века: А.М. Панкратова. М., 2000. С. 191.

7. Архив РАН, ф. 697, оп. 2, д. 186, л. 15.

8. Историк и время… С. 160.
27 Фраза о «довольно скромных научных достижениях» сразу же отсылает к дневникам С.С. Дмитриева, а именно к записи от 21 февраля 1957 г., после торжественного заседания в Институте истории, посвящённого 60-летию Анны Михайловны: «Конечно, прежде всего она общественно-просветительский деятель, её достижения как учёного-историка куда более скромны. Тем не менее есть и они» – сборники «История пролетариата СССР» и «Рабочее движение в России в XIX веке», которые «долго будут полезны»9. К ним следует добавить и работы 1920-х гг., написанные на материалах фабрично-заводских архивов и посвящённые истории профсоюзного движения10.
9. Там же. С. 175.

10. Панкратова А.М. Фабзавкомы России в борьбе за социалистическую фабрику. М., 1923; Панкратова А.М. Политическая борьба в российском профдвижении 1917–1918 гг. Л., 1927; Панкратова А.М. Фабзавкомы и профсоюзы в революции 1917 г. М.; Л., 1927; и др.
28 И несколько слов о внешнем облике. На официальном фото, которое публикуется чаще других, – усталая строгая женщина в формальном тёмном костюме и светлой блузке, с прямым жёстким ртом и умными глазами. Есть и другая Панкратова – в кадрах фильма, приуроченного к её 60-летию. На них – живая, подвижная, невысокая худенькая женщина. В памяти А. Бессоновой, работавшей с ней в Высшей школе профдвижения, осталась «тонкая стремительная фигура»11 Анны Михайловны, спешившей выполнить как можно больше дел. Всё это лишний раз говорит о том, как трудно судить о человеке по отдельным фото (хотя, естественно, каждая эпоха и среда накладывают на него свой отпечаток).
11. Историк и время… С. 164.
29 Попутно замечу, что использование штампов и бытовых представлений при характеристике профессионального сообщества историков заметно влияет на уровень выводов и оценок, содержащихся в монографии. Например, рассказывая об «интеллигентах новой формации» (этот эпитет заимствован у Е.В. Гутновой, хотя отмечено отсутствие «его развёрнутой характеристики»), Тихонов наполнил его своим содержанием. К таковым он отнёс «особый типаж студентов и учёных, который возникает в конце 30-х и оформляется в послевоенное время». Это было связано, по мнению автора, с восстановлением исторического образования и его престижа: «Хлынула волна студентов, для которых образование часто было не целью, а средством достижения материальных благ, социальным лифтом и драйвером в карьере».
30 Давая такую нелицеприятную характеристику, автор подчеркнул, что «новый социальный тип отличался как от дореволюционной интеллигенции, так и от поколения Октябрьской революции». Идеализм первых двух – «служение науке» «старой» интеллигенции и бескорыстное «служение строительству нового общества» первых историков-марксистов – он противопоставил практицизму «интеллигентов новой формации». Среди присущих последним черт – недостаточный уровень образования, «догматизм и активность в поиске идеологических ошибок других», «нацеленность на карьеру». И далее: «Их социальной средой было крестьянство и городской пролетариат. Правильное происхождение позволяло легко пройти через сито отбора в университеты и аспирантуру, где зачастую происходило соревнование не ума и таланта, а анкетных данных. Многие были из провинции, а провинциалы, как известно, народ цепкий». Имеет свои недостатки и предложенная Тихоновым группировка историков первой половины ХХ в. Так, часть учёных из числа «красной профессуры», которых не затронули репрессии конца 1930-х гг. (в монографии сказано, что «уцелели те, кто лучше лавировал и приспосабливался» (с. 72)), фактически оказались причислены к «интеллигенции новой формации». Представляется, что суждения такого рода должны быть строго доказательными и подкрепляться достоверной источниковой базой.
31 В целом исследование получилось живым и интересным. Рассмотрены многие важные, но до сих пор в значительной степени скрытые стороны жизни исторического сообщества середины ХХ в. Автор старался передать её хитросплетения, в которых присутствовали наука, идеология, амбиции, индивидуальности и многое другое, что в совокупности и образует живую ткань повседневности и отражается на исследовательской деятельности. Не со всеми суждениями и выводами можно согласиться (хотя сама возможность их полемического восприятия очень ценна), но предложенное решение поставленных проблем заслуживает внимания.

References

1. Dekabr'skij plenum TsK VKP(b) 1936 goda. Dokumenty i materialy / Sost. V.N. Kolodezhnyj, L.N. Dobrokhotov. M., 2017. S. 283–284.

2. Istorik i vremya. 20–50-e gody KhKh veka: A.M. Pankratova. M., 2000. S. 191.

3. Pankratova A.M. Politicheskaya bor'ba v rossijskom profdvizhenii 1917–1918 gg. L., 1927.

4. Pankratova A.M. Fabzavkomy i profsoyuzy v revolyutsii 1917 g. M.; L., 1927.

5. Pankratova A.M. Fabzavkomy Rossii v bor'be za sotsialisticheskuyu fabriku. M., 1923.

6. Rossiya v KhKh veke. Sud'by istoricheskoj nauki. M., 1996; i mn. dr.

7. Sovetskaya istoriografiya. Sbornik statej / Pod red. Yu.N. Afanas'eva. M., 1996.

8. Cherepnin L.V. A.S. Lappo-Danilevskij – burzhuaznyj istorik i istochnikoved // Voprosy istorii. 1949. № 8; Cherepnin L.V. Ob istoricheskikh vzglyadakh A.E. Presnyakova // Istoricheskie zapiski. T. 33. M., 1950.

Comments

No posts found

Write a review
Translate