Rec. ad op.: V.A. Solomonov, N.N. Zaitseva. Pavel Grigoryevich Lyubomirov: prevratnosti sud’by istorika. Moscow, 2019
Table of contents
Share
Metrics
Rec. ad op.: V.A. Solomonov, N.N. Zaitseva. Pavel Grigoryevich Lyubomirov: prevratnosti sud’by istorika. Moscow, 2019
Annotation
PII
S086956870014490-0-1
DOI
10.31857/S086956870014490-0
Publication type
Review
Source material for review
В.А. Соломонов, Н.Н. Зайцева. Павел Григорьевич Любомиров: превратности судьбы историка. М.: Новый хронограф, 2019. 240 с.
Status
Published
Authors
Olga Kochukova 
Affiliation: Saratov National Research State University named after N.G. Chernyshevsky
Address: Russian Federation, Saratov
Edition
Pages
221-225
Abstract

            

Received
12.03.2021
Date of publication
07.05.2021
Number of purchasers
3
Views
135
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

1 В современном гуманитарном знании активно и плодотворно развивается проблематика «научного быта», или, применительно к истории исторической науки, «историографического быта». С учётом междисциплинарных подходов исследователи понимают «историографический быт» как своего рода «дисциплинарную лабораторию изучения жизни учёного-историка в различных её проявлениях», превращая её в «познавательную площадку в изучении жизненных стратегий и коммуникаций учёного», в понимании историко-культурных, социально-политических и психологических факторов научного творчества историка1. Это сравнительно новое исследовательское направление получило развитие в монографии В.А. Соломонова и Н.Н. Зайцевой – первом опыте научной биографии яркого представителя петербургской исторической школы профессора Павла Григорьевича Любомирова (1885–1935).
1. Алеврас Н.Н. Историографическое знание и проблема историографического быта: смысл и происхождение научной категории // Вестник Челябинского государственного университета. 2012. № 22(276). Философия. Социология. Культурология. Вып. 27. С. 79.
2 Уточняющий подзаголовок в названии книги («превратности судьбы историка») выявляет особенности подхода её авторов к способу изучения биографии учёного. На суд читателя представлена книга о жизни деятеля российской науки в трагический переломный период революции, Гражданской войны, событий 1920–1930-х гг. Можно сказать, что это книга о «человеке в науке», «науке в человеке», но больше всего – о «человеке науки в истории народа». Жизненный путь Любомирова представляет собой яркий и, возможно, удивительный для наших дней пример верного служения науке и однозначного понимания приоритетности этого служения в иерархии индивидуальных ценностей и смыслов, несмотря на все противостоящие такому пониманию социальные и политические настроения и угрозы. Конечно же, пример человеческой верности служению науке не был исключительным, а напротив, характеризовал социокультурный тип представителей целого поколения учёных-гуманитариев, поставленных под уничтожающий удар нового типа «деятелей» науки, или, правильнее сказать, партийных идеологов от науки. И здесь нельзя избежать реплики в сторону: вряд ли Любомиров согласился бы с одной фразой в тексте введения монографии о том, что «история – наука, как известно, субъективная, зависящая от симпатий и антипатий тех, кто её изучает» (с. 9). Можно предположить, что научный и человеческий подвиг историка и многих его современников, видных учёных-гуманитариев, как раз происходил из внутренне предопределенной (воспитанием, образованием, принадлежностью к научной школе, ценностями нескольких поколений российской интеллигенции) невозможности начать писать совершенно иной исторический нарратив под влиянием «симпатий и антипатий», победивших в ситуационный момент общественного развития страны.
3 Главный акцент в книге сделан на особом значении в биографии Любомирова периода, пришедшегося на 1920-е – начало 1930-х гг., когда он был профессором и заведующим кафедрой русской истории в Саратовском университете. Его научная биография стала итогом и продолжением отдельных исследований, посвящённых изучению судьбы деятеля российской науки этого периода как в региональном, так и в общероссийском масштабе2. Содержание монографии основано на солидной источниковой базе, которую составили научные труды Любомирова, мемуарные источники (воспоминания историков С.Н. Чернова, Е.Н. Кушевой, М.Е. Сергеенко), личная переписка учёного, публикации советской периодической печати 1930-х гг., архивные материалы из фондов Государственного архива Саратовской области и Государственного архива новейшей истории Саратовской области.
2. Курёнышев А.А. Судьба историка: П.Г. Любомиров. 1885–1935 // Историографический сборник. Вып. 19. Саратов, 2001; Соломонов В.А. «Отношение П.Г. Любомирова к университету было чрезвычайно бережным и любовным»: С.Н. Чернов о саратовском периоде жизни П.Г. Любомирова // Саратовский краеведческий сборник. Вып. 1. Саратов, 2002; Соломонов В.А. Из истории кафедры истории России Саратовского университета // Историографический сборник. Межвузовский сборник научных трудов. Вып. 20. Саратов, 2002; Андреева Т.В., Смирнова Т.Г. П.Г. Любомиров и С.Н. Чернов // Русская наука в биографических очерках. СПб., 2003; Митрофанов В.В. Об условиях жизни научной интеллигенции в годы Гражданской войны (по материалам переписки с С.Ф. Платоновым) // Гражданская война на востоке России. Пермь, 2009.
4 В главе «Становление личности П.Г. Любомирова» содержится информация о семье, родителях историка, социальной среде его детства, учебных заведениях, где началось его воспитание и образование. Авторы отдельно останавливаются на обстоятельствах исключения Любомирова из Саратовской духовной семинарии за участие в забастовке в 1904 г. К сожалению, его лидерство в «политическом движении саратовских семинаристов» освещено предельно кратко, и читателю не совсем ясно, в каких именно революционных организациях и «молодёжных революционных кружках» он состоял. Не совсем ясным является предположение о его участии в студенческих забастовках в период учёбы на историко-филологическом факультете Петербургского университета. Более важным видится вывод о том, что уже к 1909 г. студент Любомиров отошёл от участия в политической борьбе и всецело погрузился в научную деятельность. Приоритет науки в иерархии жизненных целей оставался характерным для всей дальнейшей судьбы историка.
5 Историографический контекст научной биографии Любомирова составляет вывод авторов книги о развитии научной мысли учёного в русле петербургской исторической школы и об определяющем влиянии исторических взглядов С.Ф. Платонова на становление как самого направления научных исследований, так и исторических концепций его трудов. В первой и второй главах монографии уделено внимание раскрытию содержания исследований Любомирова по главной теме его жизни – истории Смутного времени начала XVII в. Прежде всего это «Очерк истории Нижегородского ополчения 1611–1613 гг.» (1913), получивший развитие в магистерской диссертации, защищённой в декабре 1917 г. Подчеркну, что сам по себе историографический аспект, связанный с определением вклада историков в источниковедческое, тематическое, концептуальное обогащение исторической науки, с выяснением места исследователей в рамках ведущих для эпохи научных направлений, течений и школ, не является предметом специального изучения авторов монографии. Они сделали стержневой линией книги жизнь и судьбу Любомирова как видного представителя российской исторической науки, а вклад выдающегося историка в изучение истории Смутного времени и определение его места в петербургской исторической школе, несомненно, должен ещё стать предметом отдельного историографического исследования.
6 Во второй главе монографии раскрываются содержание и обстоятельства профессиональной деятельности учёного в Томском (1917–1920) и Саратовском (1920–1931) университетах. Начало научной и педагогической деятельности Любомирова в Саратове пришлось на те годы, когда здесь собрался настоящий «звёздный» состав гуманитариев: на историко-филологическом факультете трудились С.Л. Франк, В.А. Бутенко, Н.К. Пиксанов, М.Р. Фасмер, С.Н. Чернов, Ф.В. Баллод. Авторам монографии удалось показать, что Любомиров в полной мере включился в научно-образовательный процесс в Саратовском университете в тот момент, когда его содержание определяли крупные учёные, в своей педагогической и научной деятельности старавшиеся реализовать антидогматизм и свободу научного творчества. Но социокультурный и психологический тип учёного-гуманитария в новой исторической реальности конца 1920-х – начала 1930-х гг. был поставлен под угрозу уничтожения. Сама по себе научная независимость исследователей вызывала растущее недовольство как университетского начальства, так и представителей политической конъюнктуры в науке. В каком-то смысле именно пример Любомирова (неконфликтного человека, законопослушного гражданина, искренне пытавшегося принять участие в различных направлениях общественной деятельности в университете – от научно-исследовательских экспедиций до «дружин самоохраны», приложить свой талант к исследованию новой научной тематики, продиктованной запросами эпохи) лучше всего демонстрировал неизбежность в той исторической обстановке трагического излома судьбы и научной биографии.
7 Кульминационным моментом историко-биографического исследования является первый параграф третьей главы, посвящённой последним годам жизни и работы учёного – «“Дело Любомирова”: обвинение в монархизме и изгнание из университета». «Дело Любомирова» являет собой типичный пример, иллюстрирующий обстоятельства и причины начатой с середины 1920-х гг. перестройки системы высшего образования в СССР и чистки вузов от старой профессуры. Говоря о причинах гонений на заведующего кафедрой русской истории Саратовского университета профессора Любомирова, авторы монографии обращают внимание как на неблагоприятную ситуацию на факультете, так и на вмешательство М.Н. Покровского, выступившего с открытым призывом к началу идеологической кампании и заявившего, в частности: «Мы должны по-новому пройти по всем этим историкам и снова поставить перед ними вопрос: “Как веруете?”» (с. 68).
8 Поскольку «дело Любомирова» являлось своего рода отзвуком и продолжением «дела Платонова», авторы монографии, безусловно, не могли обойти историографических дискуссий, связанных с пониманием главных мотивов и движущих сил «Академического дела». Существуют две точки зрения, в рамках которых по-разному оценивается соотношение роли партийно-государственного руководства и собственно ситуации внутри исторической науки3. В рецензируемой монографии предпринята попытка совместить обе позиции как две стороны одного и того же процесса. Авторы пришли к выводу о совпадении целей и интересов властно-партийных структур и «новой профессуры». О ситуации, когда разделить и вычленить политическую и научную составляющие идеологических кампаний почти невозможно, может быть, лучше всего, свидетельствует понимание ситуации «изнутри», отражённое в мыслях и высказываниях учёных, живших и трудившихся в тех обстоятельствах. С.Н. Чернов в письме к С.Ф. Платонову из Саратова (1927) признавался: «С новою силою назревает какой-то огромный катаклизм, и я не знаю, какое и как разрешение приобретёт ход наших дел и отношений, – но сильно опасаюсь безмерных бед: то есть окончательного изгнания научного духа из Университета. Это совершенно верно, что мы его хранили и до настоящего времени донесли контрабандно. Теперь оборотистые руки властно протягиваются к нему, чтобы его с корнем вырвать» (с. 80).
3. Брачев В.С. Русский историк Сергей Фёдорович Платонов. СПб., 1995. С. 334–335; Дворниченко А.Ю., Панеях В.М., Покровский Н.Н. Споры вокруг судьбы академика С.Ф. Платонова // Отечественная история. 1998. № 3. С. 144; Панеях В.М. К спорам об «Академическом деле» 1929–1931 гг. и других сфабрикованных политических процессах // Сообщения Ростовского музея. Вып. 13. Ростов, 2003. С. 303.
9 Обыск и арест Любомирова в ноябре 1930 г. в связи с «Академическим делом» формально не имел значимых репрессивных последствий: менее чем через полмесяца историка освободили. Но обстоятельства его последующей судьбы, рассмотренные в заключительной части монографии, приводят к предположению о причинах такого поворота событий. Большее значение приобретала развернутая под лозунгом «Разгромим агентуру классового врага на идеологическом фронте!» пропагандистская кампания, призванная нанести удар по научной и педагогической репутации учёного. Организатором и ярым проводником этой линии стал специально отправленный в Саратов профессор Г.Е. Меерсон.
10 Отдельно отмечу жанровое своеобразие книги, проявившееся в оригинальном подходе её авторов к составлению приложений. Дело не только в солидной доле объёма приложений в общем тексте издания (свыше 100 страниц из 240), сколько в той особой роли, отведённой авторами монографии читательскому прочтению представленных в нём документальных свидетельств «превратностей судьбы историка». Содержащиеся в приложении материалы авторами сознательно не комментируются, чтобы «читатели, которым не безразличны судьбы российской науки и университетского образования, познакомившись с ними, смогли сами взвешенно оценить ту сложную и противоречивую эпоху, в которой жили и трудились многие выдающиеся российские учёные» (с. 18). Авторский замысел удался: заинтересованный темой читатель имеет возможность увидеть эпоху «изнутри», «услышать» голоса друзей и недругов Любомирова.
11 В приложениях собраны ранее публиковавшиеся Соломоновым в различных и не всегда доступных широкой читательской аудитории научных изданиях письма П.Г. Любомирова к С.Ф. Платонову, воспоминания о нём Е.Н. Кушевой и С.Н. Чернова, доклад Е.П. Подъяпольской на траурном заседании Учёного совета Государственного исторического музея, посвящённом памяти профессора, отчеты историка о научных командировках.
12 Особый интерес представляет публикация в приложениях к монографии материалов советской периодической печати начала 1930-х гг. На страницах изданий «На культурном фронте» и «За пролетарские кадры» развернулась пропагандистская кампания с целью дискредитации научной и педагогической деятельности Любомирова. Написанные в развязно-глумливой манере, статьи Г.Е. Меерсона, Г. Минкина, М. Гольдберга и В. Буша в полной мере иллюстрируют атмосферу и приёмы идеологических кампаний 1930-х гг. Внимательный читатель наверняка обнаружит за строчками разгромных статей-доносов принципиальную враждебность их авторов к человеческому облику и научному творчеству носителя высокой гуманитарной исследовательской культуры, каким, безусловно, являлся Любомиров. Такая враждебность заставляла находить следы идеологической крамолы даже в его научных изысканиях о событиях трёхсотлетней давности. С нескрываемой радостью они приписывали политический смысл, изобличающий, на их взгляд, неприятие Любомировым пролетарской революции, его лирическому отступлению, посвящённому эпохе Смуты: «Всегда как-то грустно наблюдать распадение человеческого общества, угасание жизни, закат культуры, гибель плодов долголетнего тяжёлого труда поколений» (с. 146). Те же авторы с пугающим «психологизмом» обличали мотивы обращения историка к истории старообрядчества, ибо, по их мнению, в гонимых старообрядцах он «видел самого себя в стране пролетарской диктатуры, чувствуя себя одиноким, окружённым враждебной ему действительностью» (с. 145). Все построения авторов обличительных статей против Любомирова были призваны обосновать его изгнание из науки и университетского образования: «Новые кадры для социалистического строительства мы будем готовить лучше без вас, чем с вами» (с. 167).
13 Подводя итог обзору содержания новой книги, отмечу, что первый опыт научной биографии видного российского историка П.Г. Любомирова представляет интерес не только с точки зрения современных подходов к истории науки. Можно с уверенностью сказать, что монография В.А. Соломонова и Н.Н. Зайцевой будет интересна современной читательской аудитории, заставляя вспомнить о нравственно-воспитательном потенциале исторической науки. Во всяком случае, знакомство с «превратностями судьбы историка» приводит к осмыслению негативных последствий грубого силового нажима на неоценимое достояние любого общества – интеллектуальный потенциал и нравственный облик истинных деятелей науки.

References

1. Alevras N.N. Istoriograficheskoe znanie i problema istoriograficheskogo byta: smysl i proiskhozhdenie nauchnoj kategorii // Vestnik Chelyabinskogo gosudarstvennogo universiteta. 2012. № 22(276). Filosofiya. Sotsiologiya. Kul'turologiya. Vyp. 27. S. 79.

2. Andreeva T.V., Smirnova T.G. P.G. Lyubomirov i S.N. Chernov // Russkaya nauka v biograficheskikh ocherkakh. SPb., 2003.

3. Brachev V.S. Russkij istorik Sergej Fyodorovich Platonov. SPb., 1995. S. 334–335.

4. Dvornichenko A.Yu., Paneyakh V.M., Pokrovskij N.N. Spory vokrug sud'by akademika S.F. Platonova // Otechestvennaya istoriya. 1998. № 3. S. 144.

5. Kuryonyshev A.A. Sud'ba istorika: P.G. Lyubomirov. 1885–1935 // Istoriograficheskij sbornik. Vyp. 19. Saratov, 2001.

6. Mitrofanov V.V. Ob usloviyakh zhizni nauchnoj intelligentsii v gody Grazhdanskoj vojny (po materialam perepiski s S.F. Platonovym) // Grazhdanskaya vojna na vostoke Rossii. Perm', 2009.

7. Paneyakh V.M. K sporam ob «Akademicheskom dele» 1929–1931 gg. i drugikh sfabrikovannykh politicheskikh protsessakh // Soobscheniya Rostovskogo muzeya. Vyp. 13. Rostov, 2003. S. 303.

8. Solomonov V.A. «Otnoshenie P.G. Lyubomirova k universitetu bylo chrezvychajno berezhnym i lyubovnym»: S.N. Chernov o saratovskom periode zhizni P.G. Lyubomirova // Saratovskij kraevedcheskij sbornik. Vyp. 1. Saratov, 2002.

9. Solomonov V.A. Iz istorii kafedry istorii Rossii Saratovskogo universiteta // Istoriograficheskij sbornik. Mezhvuzovskij sbornik nauchnykh trudov. Vyp. 20. Saratov, 2002.

Comments

No posts found

Write a review
Translate